В общей квартире на Смоленском бульваре Мое детство прошло в общей квартире на Смоленском бульваре, в доме номер 15. Все ругают общие квартиры и мечтают об отдельных – людей можно понять, недаром многое в литературе посвящено ужасу общих квартир. Но я жил в прекрасной общей квартире. Там было одиннадцать семей, огромный длинный коридор в так называемом доходном доме начала века. Во дворе жил знаменитый генерал-инженер Карбышев, который стал героем: его обратили в лед в концлагере Маутхаузен. На нашем доме висит памятная доска с его именем. Его я не помню, но помню его жену, она еще долго жила у нас во дворе, и все знали, что это жена Карбышева. Помимо всех тех благодетелей, которые жили в нашей квартире, в одной из комнат жило своеобразное семейство. Когда мы вынуждены были уехать в эвакуацию, их комната показалась им хуже, чем наша, и они переселилась к нам, выбросив все остававшиеся документы нашей семьи. Но такая семья была одна.Я с теплотой вспоминаю нашу общую квартиру, я очень ей обязан. Там жили три профессора — один из них был академик Белорусской академии наук. Все они были ветеринарами – по соседству была Ветеринарная академия. Это были крупные ученые: академик Сергей Николаевич Вышелесский, профессор Дмитрий Михайлович Автократов, профессор Иван Ефремович Мозгов. У Вышелесского было две комнаты из 11, у Автократова – тоже две, у Мозгова, который был помоложе, была одна большая комната.Я начал заниматься музыкой в школе. У нас не было пианино, а у профессора Автократова было, и он предложил мне заниматься у него. Вот так начал я свои занятия музыкой – у профессора Автократова в общей советской квартире… Также Автократов однажды подарил мне книжку с портретом Гоголя, изданную до революции, с золотым тиснением, и сказал: «Вы это в школе проходить не будете, но ты мальчик умный (он почему-то считал, что я мальчик умный) — читай сам». В этом томе было не что-нибудь, а фактически запрещенные тогда «Выбранные места из переписки с друзьями». И я начал читать. Другой вопрос, что я тогда понял, но сейчас это моя настольная книга. Я прочел «Выбранные места» раньше, чем «Мертвые души». В какой отдельной квартире я мог бы получить такую книгу? Мой отец был военным, он был человек очень одаренный и интересный, но это было не в его сфере.Жена Автократова, Надежда Фёдоровна, была из Новочеркасска. Она рассказывала мне, что училась в одном классе с неким Алексеем Лосевым. Я тогда никакого Лосева не знал, но она внесла в мое сознание это имя: сказала, что я подрасту и пойму, что это очень крупный ученый, философ. Я подрос, узнал Лосева, и теперь у меня много его книг.Мой отец в пору, когда служил в Москве, выстаивал ночами очереди за билетами в Большой театр для меня. И благодаря ему я видел танцующую Уланову, с которой потом много общался и говорил речь при прощании с ней в Большом театре. Я слышал поющими Рейзена, Пирогова, Козловского, Лемешева — великих певцов, с которыми потом общался и, даже можно сказать, дружил. А почему мой отец-военный стоял в этих очередях? Разве это не проявление духовного начала?Всё очень просто – служить Отечеству!Мой отец, естественно, был крещён: он вырос на Урале до революции. Он был честнейший человек, прошел всю войну. С 1926 года он был членом КПСС. Но он не делал никакой карьеры, более того: хоть я не стремился и не торопился вступать в партию, он меня еще и придерживал. Он говорил, что комсомольский возраст установили до 28 лет — вот и дождись, а там видно будет. Он не говорил: «вступи — сделаешь карьеру».Когда много лет спустя мы освящали квартиру, он помогал священнику и всё помнил в этой знаменательной для дома церемонии. Он не был среди людей, которые на эти темы рассуждали – в нем это просто жило. Ни мать, ни отец никогда меня не настраивали против Церкви, никогда не говорили, что священники плохие и т.д. Они никогда не называли их попами.Среда, в которой я рос, была достаточно разнообразная: с одной стороны, высокоинтеллектуальная, с другой стороны, вполне обыкновенная. Что такое советская военная семья? Хорошая, обычная, без каких-то поползновений на высоты, на интеллектуальное существование. Служили Отечеству — все очень просто.Отец прошел всю войну, служил и на Сахалине, Чукотке, Курильских островах. За границей никогда не был. Его подстрелили в Эстонии, и до Берлина он не дошел. Всегда говорил, что хоть за границей и не был, зато свою страну знает очень хорошо. И очень этим гордился.Когда началась война, мне было три года. Я помню первый день войны. Отец в то время учился в Москве в военном учебном заведении. У курсантов был коллективный выход в театр Станиславского и Немировича-Данченко на оперетту «Цыганский барон». Все были с семьями, и меня тоже взяли. Я помню, как в антракте всех собрали и увезли. Уже была объявлена война. Помню, что тогда в театре были кресла синей обивки, и сейчас, после реставрации, им вернули этот синий цвет.Я родился в особо отмеченном в отечественной истории 1937 году и знаю о многом из той поры: родной брат моей матери был в тюрьме. Потом он был выпущен. Помню, как он сидел у нас в комнате на диване и рассказывал, что ему вгоняли иголки под ногти, чтобы он давал показания. Скромный человек был, парикмахер.О минувшей советской эпохеДело в том, что я считаю, что никогда ничего не минует, не исчезает бесследно. Просто есть время, которое отходит — оно же и приближается. Это также как здесь: когда родные близкие люди уходят из жизни, вы чувствуете их отсутствие, а затем чувство тоски неминуемо заменяется ощущением их присутствия и даже бо
В день своего 75-летия профессор Андрей Золотов, известный искусствовед, художественный и музыкальный критик, заслуженный деятель искусств России, действительный член и вице-президент Российской академии художеств, по просьбе «Татьянина дня» размышляет о духовной атмосфере в давнее и недавнее время, о замечательных творческих личностях, с которыми довелось дружить.
Профессор Андрей Золотов: Возвысившие Россию — Интервью — Татьянин День
Комментариев нет:
Отправить комментарий